3.2.2003
Летом 1973-го года мы с Розкой поженились. Через пару месяцев кто-то из наших
родителей достал нам путевку в так называемый дом отдыха на Днестре, кажется, это было
в Ваду луй Водэ. С нами поехали наши друзья - пара из Розкиной консерватории.
Мы получили по фанерной клетке с железными кроватями, но для нас это было неописуемой роскошью. Дело в том, что мы жили в малогабаритной квартире с Розкиными родителями и братом и почти никогда не были дома наедине. В нашей комнатке-пенале, дома стояло Розкино гигантское старинное пианино, наш раскладной диван для приема гостей. Он же ночью - наша брачная кровать. В комнатке был так же семейный шкаф, а дверь в комнату не закрывалась. Поэтому так получалось, что как только мы начинали заниматься сексом, кто то заходил в комнату. Из-за этого приходилось все делать под одеялом. Розкин отец особенно бесцеремонно заходил в комнату без стука, не из грубости, а потому что был постоянно погружен в глубокие мысли. Он заходил в самый неподходящий момент и объявлял своим драматическим, хорошо поставленным голосом: ,,Рабинович уже подал документы!,, (имелось в виду на выезд в Израиль) или еще более патетически: ,,Не знаю, что делать, ехать или не ехать?,, (Имелось в виду в Израиль). Оказавшись одни в фанерной клетке в доме отдыха, мы почувствовали свободу, и неудобные железные шатающиеся кровати не мешали нам трахаться с утра до вечера. В перерывах я читал ,,Сто лет одиночества,, Гарсии Маркеса и вся эта обстановка природы, свободы и книга уносили меня в мир фантазии и эротики.
В один день мы гуляли со второй парой по берегу Днестра. Видно из-за гидроэлектростанции Днестр в тех местах расширился и залил то, что когда-то было берегом. Мы набрели на заброшенную церковь. Ее забросили, наверное, потому, что вода тогда, летом подходила к самым дверям церкви, а в дождливый период, наверное, заливала ее и изнутри. Мы зашли в церковь. Пол был завален мусором. Церковь была каменная и казалась солидной и крепкой. Купол был довольно высоким, думаю, метров 20-30 высотой. С самого купола висела цепь. Очевидно, когда-то, на ней висела люстра со свечами. Вдруг мне пришло в голову, что я должен по этой цепи залезть под самый купол. Конец цепи не доходил до пола метра на три, так что достать ее было невозможно. Среди мусора я нашел поломанный стол с тремя ножками. Я притащил этот стол, поставил его под конец цепи, попросил друга и девочек держать стол вместо четвертой ножки. Остальные три тоже шатались. Залез на стол, встал на ципочки и струдом достал конец цепи. Одними руками я полез по этой цепи вверх. Видя, что мне не нужно ног на первом отрезке, я решил не пользоваться ногами и только силой рук полез под купол церкви. Достигнув купола, я отпустил одну руку и помахал замершим внизу Розке и друзьям и так же без помощи ног стал спускаться.
Я много лет не думал об этом эпизоде. Повзрослев, пережив многое в жизни, я вспомнил этот случай. Я стал думать, почему мне надо было лезть по этой цепи. Меня напугало то, что я тогда даже не ощущал опасности. Допустим, упражняясь на турнике, лазая по канату в школе, а затем в спорткомплексе на Рышкановке я был уверен в силе своих рук и в способности добраться до купола и спуститься обратно, но как я мог быть так уверен, что цепь в заброшенной, полуразрушенной церкви выдержит меня и не оборвется?
Это был только один вопрос. Второй вопрос, который я себе задавал, был: ,,Кому, чего я должен был доказать?,, Розка меня любила без всяких условий. Она знала, что я смелый и даже отчаянный. Секс у нас был как у Советских молодоженов, может быть не слишком замысловатый, но по многу раз в день, без перебоев и мы не представляли себе чего-то еще лучшего. Друг, пианист, который был с нами, спортом не занимался и о таких подвигах даже не думал, так что с ним соревноваться мне не нужно было. Его подруга меня не привлекала как сексуальный объект, и выпендриваться перед ней у меня не было никакого интереса. Остается только моя внутренняя необходимость доказать себе, что я уже не тот слабый мальчик, которым был в детстве. Уже сейчас, пиша эти строки, я вспомнил, что среди моих детских рисунков часто повторялся рисунок, на котором два горца в бурках и кавказских меховых шапках с автоматами за плечами лезут по канату, не пользуясь ногами, в гору какой-то мистической высоты, чтобы зайти в тыл к немцам. По крайней мере, так я тогда понимал кто за кого и что такое геройство и мужество.
Прошло шесть с половиной лет. За год до этого я закончил обязательную службу в ЦАХАЛе, работаю в больнице, закончил первый год своей шестилетней специализации по психиатрии. В конце 1979-го года меня вызвали на мою первую резервную службу. У меня еще не было своей постоянной части и меня вызвали к начальнику медицинской службы Северного военного округа для распределения. Как раз в дни, когда я должен был призваться, было очередное обострение отношений с Сирией. В газетах и по телевидению говорили о скоплениях войск на границе с обеих сторон, и была явная опасность вооруженного конфликта, или даже новой войны. За день до моей мобилизации я поехал на юг в Беер Шеву к родителям, помочь им наладить кое-какие дела. Всю дорогу мне на встречу с юга на север шли трайлеры и грузовики с танками и другой боевой техникой. Было ясно, что ситуация серьезная. Я был горд тем, что наконец-то стану участником настоящих военных действий. Ты хорошо считаешь, Сережа. Мне уже официально было 29 лет. Думаю, только официально.
На следующий день я прибыл к полковнику, начальнику медицинской службы Северного военного округа. Со мной прибыло еще два врача. У всех троих были повестки на 30 дней. Полковник говорит: ,, Мне нужно, чтобы один из вас добровольно подписал продление службы на четыре дня. Я тут же подумал, что ему нужен особо ,,храбрый воин,, и тут же сказал, что я согласен. Он меня подписал и говорит: ,,Ты сделал хорошую сделку,,. Одному из оставшихся он говорит: ,, Ты идешь в полевой госпиталь в Южном Ливане, а другому: ,,А ты - на Сирийскую границу,,. А мне он говорит: ,,Ты будешь сопровождать экскурсии школьников по местам боевой славы!,, Я опять почувствовал, что мне как будто насрали на голову. Но делать было нечего, так как я уже подписал, а валять дурака у главврача округа было неприлично. После распределения мы пошли на склад получать оружие. На полках стояли ,,Калашниковы,, , американские М-16 и израильские ,,Узи,,.
Те два врача получили М-16, а мне кладовщик дает ,,Узи,,. ,,Узи,, уже тогда считался устаревшим оружием и ходить с ним по улице было неудобно. Это сразу выдавало тебя как джобника. Самым престижным были трофейные короткие ,,Калашниковы,, , затем шли короткие М-16, затем длинные с Вьетнамской войны М-16, а ,,Узи,, вообще уже не считался боевым оружием, хотя еще в Войну Судного Дня большая часть армии была вооружена ,,Узи,,. Я говорю: ,,Дай мне ,,Калашников,,. Кладовщик: ,,Тебе не надо, доктор!,, М-16 он мне тоже не дал.
Вот пишу и вспоминаю, как еще на Советской улице, то есть лет в 8-12 мы играли в войну. У каждого была какая-то винтовка или пистолет, обычно самодельные. Только у Лени, сына кладовщика, был красивенький фабричный ППШ. Все о нем мечтали. Поэтому Мишка предложил такую игру: мы - партизанский отряд, ночь, все спят, вдруг раздается стрельба, мы окружены, каждый хватает, какое хочет оружие. Все это было придуманно для того, чтобы самый ловкий, Мишка, мог схватить красивенький ППШ. Мне же после безуспешной попытки опередить ловкого Мишку, доставался самый потрепанный, поломанный самодельный пистолет. Но это было в 8-12 лет. Неужели к 29 я не поумнел? Очевидно – нет!. .
В ЦАХАЛе был такой род войск, я думаю, что его уже упразднили за ненадобностью, который готовил старшекласников к действительной службе. Солдаты (джобники) инструктора водили школьников в походы, объясняли им про армию, про рода войск, давали пострелять на стрельбище, учили ходить строем и жить в палатках. Моей функцией было сидеть в палаточном лагере в палатке-медпункте и лечить пузыри на ногах после экскурсий, мерить температуру и давать таблетки простудившимся и получившим понос. Фактически, работы никакой не было. Война тогда не началась (она началась только через два года) и я, смирившись с судьбой, загорал под зимним солнцем, читал книжки и отдыхал от бесконечных ночных дежурств в больнице, которые я сам набирал, чтобы больше заработать. Командиром лагеря и программы был молодой майор и когда он был в лагере мы с ним говорили о бабах, или стреляли из его пистолета в бутылки из-под пива. Кто попадал, выигрывал бутылку.
Недельки через две пришла в лагерь новая группа школьников. Среди их инструкторов была девочка - солдатка срочной службы. Ей было лет 18-20. Она сразу зашла к нам в палатку - медпункт. Нас там было человек пять. Я, два санитара, тоже резервисты, скромная, совсем детская солдатка-санитарка и старшина - ответственный за хозяйственную часть лагеря. Мы все сидели на койках и беседовали. Эта новая – инструктор, сразу подсела на мою койку, и через несколько минут я чувствую, что она мне гладит спину, а еще через пару минут, языком играет мочкой моего уха. Это был недвусмысленный намек. Хотя инструктор не была красавицей, она очень хорошо владела собой и точно знала, что делает. Ее абсолютно не смущали присутствующие в палатке. Я, уже две недели на ,,сухом пайке,, , понял, что голыми руками поймал ,,Золотую рыбку,, . Мы вышли из палатки, быстро познакомились и начали думать где продолжить наши игры. Лагерь наш был маленьким и располагался не далеко от озера Кинерет у подножия Голанских высот. До Шестидневной Войны, это был Сирийский лагерь, а вокруг были до сих пор неразминированные, старые сирийские минные поля. Поэтому в стороны от лагеря отходить нельзя было. Мне вообще нельзя было выходить из лагеря. Моей функцией было быть при школьниках и инструкторах в случае необходимости, оказать срочную медицинскую помощь. В тот вечер в лагере было полно народа. Был новый заезд школьников с инструкторами, и все палатки были заполнены. Была зима и грязь всюду, где не было травки. Но и травка была мокрая и холодная. Для порядка и из учебных целей на каждой палатке, как в пионерском лагере, была табличка с указанием предназначения палатки. Была палатка с табличкой ,,Кухня,, , на другой - ,,Столовая,, . Рядом с палаткой ,,Медпункт,, была палатка - ,,Синагога,, , на случай если кто-то религиозный и хочет помолиться. Таких не было, и палатка всегда стояла пустая. В ней только стояли две скамейки. Как раз школьникам показывали какой-то фильм. Экран повесили на грузовик, который стоял перед палаткой-синагогой. Все школьники и инструктора сидели лицом к палатке-синагоге, и только грузовик с экраном заслоняли от них вход в палатку. Мы с солдаткой незаметно пробрались в синагогу. В синагоге, мы начали стоя раздевать друг друга, и тут оказалось, что у нее месячные. В походных условиях, без душа, в одежде, конечно, не стоило трахаться при месячных, поэтому я расстегнул ей форму, взял в руки ее большие груди, она села на скамейку, я вытащил член, сжал его ее грудью, а она умело сосала и лизала его головку. Она действительно делала это умело и нежно. Я ее спросил потом, откуда у такой молодой девочки такой опыт. Она мне рассказала, что очень любит секс, читает сексуальную литературу, смотрит порно фильмы - тогда не очень распространенное явление, пытается постоянно улучшать свои сексуальные навыки со своими друзьями, и мечтает стать сексологом. Она оказалась очень интеллигентной девочкой - настоящая дочь сексуальной революции. Она была в лагере около недели. За эти дни, мы успели изучить в синагоге все главы Песни Песней, а может быть это была Кама Сутра, или Тысяча и одна ночь.. Как ты знаешь, Сережа, закону божьему нас в школе не учили, и такой безбожник как я мог осквернить или освятить, смотря как на это смотреть, и церковь и синагогу. Я думал, что никто не знает, чем мы занимаемся, а оказалось, что весь лагерь внимательно следил за нашим секс-романом, и все нас хвалили и подбадривали за нашу смелость и находчивость. Был в лагере и религиозный резервист. Он был вообще сексуальный маньяк. Еще до этой девочки, он не давал мне покоя распроссами как это у не религиозных и просил рассказать ему о своих романах. Его функцией в лагере было следить за кашерностью кухни - есть такая должность при каждой армейской кухне. На гражданке он занимался обрезаниями. Это очень доходная профессия, так как все платежи происходят по-черному, без участия налоговых управлений. Поэтому он был очень богатым и еще тогда приезжал на Голанские высоты на своем шикарном BMW . Так вот он мне предлагал вместо секса стоя в палатке, свою BMW при условии, что я, после того, как трахну подружку, оставлю ее в машине, а он меня сменит. Подружка посмеялась, сказала, что идея неплохая, что религиозных она еще не трахала, но осуществить ее мы не успели. Хорошая была девочка. К сожалению, она ушла из лагеря со своей группой школьников, рано утром. Я еще спал, и номера телефона у нее не взял, и даже имя забыл, но воспоминание о ней осталось светлое, как о приснившемся ангеле. Таких девушек я считаю святыми. Блядями я считаю тех, которые вертят носом и разыгрывают из себя недотрог.
Месяц и четыре дня моей службы приятно подходили к концу. Мне там было так хорошо, что не хотелось, чтобы это кончалось и не хотелось и думать о возвращении в атмосферу бесконечных ночных дежурств, конкуренции и страха за завтрашний день в больнице.
Как то утром, за пять дней до окончания моей резервной службы, я остался в лагере со старшиной, санитаркой, и одним джобником-инструктором, который плохо себя чувствовал. Остальные ушли со школьниками в поход. Вдруг в лагерь вбегает семья арабов, мужчины, женщины, дети. Они что-то кричали и показывали в сторону гор - подножья Голанских высот, где мы знали, что находятся старые сирийские минные поля. Они кричали: ,, Девочка умирает! Девочка умирает!,, Я понял, что девочка зашла на минное поле и там подорвалась. Было ясно, что каждая минута - критическая, что если вызывать и ждать специальные части, даже если они прибудут через пол-часа, то с поля, скорее всего, вытащат труп. Я забежал в палатку, схватил запечатанный вещмешок первой медицинской помощи со всем необходимым врачебным оборудованием и побежал в направлении, в которое они указывали пальцами. До того минного поля было километра два в гору. Я все время бежал с большим тяжелым брезентовым ящиком-мешком за плечами. Меня догнал молодой мальчик-инструктор, тоже джобник, тот который остался больным в лагере. Мы вместе добежали до, местами разорванного, забора из колючей проволоки, который огораживал минное поле. На нем были таблички: ,,Осторожно, мины!,, Минное поле простиралось перед нами, но девочки там не было видно. Я ,незадумываясь, перепрыгнул через забор. Солдат последовал за мной. Мы оба понятия не имели как надо себя вести на минном поле. Мне пришла в голову мысль, что когда Сирийские саперы закладывали эти мины, они, наверное, не утруждались поднимать большие камни и я старался прыгать с камня на камень. Камни были далеко не везде. В основном поле состояло из широких лужаек с нетронутой травой, что и привлекало отбившихся от стада овец, которые пробирались туда через дыры в заборе. Очевидно, подумал я, девочка зашла на поле, чтобы выгнать оттуда овцу. Я сказал солдату стараться наступать точно в мои следы, хотя сам понимал, что каждый мой шаг может быть последним. От страха и напряжения колени у меня дрожали, и сердце колотилось как молоток. Наконец, пробежав метров триста по минному полю, мы увидали за грудой камней раненую арабскую женщину лет двадцати пяти. Ей оторвало ногу, и она быстро теряла кровь. Она была в состоянии хирургического шока. Периферический пульс не прощупывался. Я быстро вскрыл ящик. Я знал, что там есть все необходимое именно для таких случаев. Несколько лет назад, на офицерских курсах, мы изучали содержимое ящика первой помощи, но с тех пор мне не приходилось его открывать. Несмотря на то, что каждое наше движение могло подорвать мину, я действовал абсолютно хладнокровно и четко, как будто не думая об опасности. Я наложил ей жгут, тем самым остановив кровотечение из крупных сосудов, сделал укол Морфия, против болевого шока и пытался сделать инфузию в локтевую вену. Это оказалось невозможным, так как вены сжались из-за шока и потери крови. Оставалась единственная возможность - ввести иглу в подключичную вену. Это не простая процедура и требует навыка. Единственный раз, когда я пробовал это сделать, было пять лет назад, во время моей интернатуры в хирургическом приемном покое. В приемный покой привезли тогда какого-то мафиози с огнестрельным ранением в сердце. Он, фактически, был уже готов, но хирург дал нам, интернам, попробовать провести все меры реанимации. Тогда я не попал в подключичную вену. На этот раз я попал с первого раза. Она была без сознания, и надо было как можно быстрее поднять ей давление. Я сделал ей вторую инфузию, в подключичную со второй стороны, наложил перевязки на раны. Каждая минута имела значение, и я показал солдату, как переплетя наши руки можно создать стульчик. Я взвалил на плечи мешок, мы подняли ,,девочку,, ,которая весила килограммов семьдесят и зашагали по минному полю как по тротуару центральной улицы. Ни о каких камнях уже не могло быть и речи, с раненой на руках, да с двумя инфузиями.
Недаром говорят, что дуракам везет, и нам удалось вынести ее за забор минного поля, оставшись при этом целыми и невредимыми. К тому времени, к месту подоспела боевая часть. Я им сказал, что нужно вызвать вертолет, а пока вертолет прибыл, я успел укрепить ей инфузии и поправить повязки на ранах. Тем временем, женщина вернулась в сознание, и у нее появился периферический пульс, то есть она вышла из шока. Когда прибыл вертолет, врачом там оказался мой друг с офицерских курсов, хороший добрый парень-израильтянин. На курсах, я пристроился к нему и на экзаменах мы сидели за первой партой и он мне помогал с ивритом, который я тогда еще знал довольно слабо. Он служил в той самой части воздушных спасателей, в которую я так мечтал попасть. Когда вертолет улетел, приехал заместитель командира полка, ответственного за этот участок границы - подполковник. Услыхав, что произошло он пожал мне руку и сказал: ,,Герой, но сумашедший!,,
Немножко успокоившись, я начал думать о происшедшем. Правильно ли я сделал, что рисковал своей жизнью, чтобы спасти другую жизнь. Как врач, я чувствовал, что поступил согласно клятве Гипократа, но сам поступок был неразумным. Моим долгом, максимум, было расположиться возле минного поля и когда саперы, или воздушные спасатели со специальным оборудованием ее вытащат с минного поля, оказать медицинскую помощь. С другой стороны, вполне возможно, что за это время она бы истекла кровью и умерла.. .
Все это произошло в четверг, а в пятницу мне дали отпуск до воскресенья. По дороге домой, в автобусе, я чувствовал себя героем в чуть окровавленной форме и только мой ,,Узи,, не подходил к моему боевому виду. Я решил не рассказывать Розке о происшедшем, но проницательная Розочка только увидав меня, сразу спросила, что случилось. Она меня обняла, поцеловала и как только она могла, нежно попросила: ,,Береги себя!,, .
В воскресенье я вернулся в лагерь, а во вторник или в среду уже был последний день моей резервной службы и всей программы для школьников. Было приятное солнечное утро. Все начальство было в лагере. Солдаты сворачивали палатки, а я брился на свежем воздухе, созерцая озеро Кинерет и Голанские высоты, у подножья которых было то самое минное поле, с которого несколько дней назад мы вытащили раненую арабскую женщину. В нескольких метрах от меня стояли подполковник и майор. Вдруг я услыхал вдали легкий хлопок, нет, все-таки не хлопок, а взрыв и точечные фигурки рассыпались по сторонам с того места, откуда донесся звук взрыва. Майор и подполковник стояли спиной к высотам и в первый момент, не обратили внимания на взрыв. Я им говорю: ,,Опять кто-то подорвался на мине,, . Тогда они сообразили, что это был за звук. Я им говорю: ,,Дайте мне двух санитаров, я бегу наверх,, .Майор говорит: ,,Я иду с тобой,,. Подбежали два санитара, а вот третий, инженер-резервист, спрятался в палатку, как будто его это не касается. Мы взяли мешок медицинской помощи, носилки, оружие, рацию, ведь это граница и это мог быть враг или засада - все то, о чем я не думал несколько дней тому назад. Мы быстро добежали до забора минного поля. У самого забора, там, где мы прошли туда и обратно несколько дней назад, лежал молодой араб с оторванной ногой. Вокруг него, как окаменелые, стояли другие мужики-арабы. На этот раз все было гораздо проще. Мы протянули им носилки, и они сами вытащили его по другую сторону забора. Он был в гораздо лучшем состоянии, так как не успел потерять много крови, и инфузию можно было сделать в руку. Пока я накладывал жгут и перевязки, санитары приводили в чувство майора, который упал в обморок при виде оторванной ноги, торчащих костей, обрывков мышц и кожи, и лужи крови. Боевая часть и вертолет прибыли одновременно. Все событие, с момента взрыва, и до того, как вертолет с раненым поднялся в воздух, заняло не больше часа. После этого, второго случая я себя спрашивал: ,,А что если бы раненный был бы не у забора, а в глубине поля, как в прошлый раз, стал бы ли я снова рисковать своей жизнью?,, Судя по своей готовности бежать оказывать помощь, отсутствию страха там, где он должен был быть, ответ, к сожалению, был положительный. Я думаю, что реакция инженера-санитара, который спрятался в палатке, была хоть и трусливой, но гораздо более здоровой. А может, если бы все были трусами как он, нас бы уже давно всех перебили. Или, наоборот, если бы все были такими дураками – героями, как я, человечество бы давно вымерло. С другой стороны, может быть, люди для равновесия делятся на смелых и трусов. А может быть все зависит от ситуации и в другой констелляции, он оказался бы героем, а я трусом.. .
Через пол года после этой резервной службы, уже без всякого лихачества с моей стороны, мы попали в тяжелую автоаварию.
Когда я пришел немного в себя после тяжелого сотрясения мозга, перелома ребер и ключицы, сидя у Розкиной кровати в отделении интенсивной терапии, наблюдая за монитором, который показывал ритм ее сердца, уже несколько раз переходивший в прямую линию, глядя на ее парализованное тело и открытые, не реагирующие ни на что глаза - Розка была в коме почти пол-года, я думал: ,,Где же справедливость в жизни? Я рисковал жизнью, чтобы спасти чужую женщину, а судьба забрала у меня мою любимую жену!,, Мама, тоже уже никого не узнавала и лежала парализованная в гериатрическом отделении того же реабилитационного центра. Кстати ее туда помог устроить директор моей больницы, старик-профессор о котором я уже писал. Больница эта считается одним из лучших реабилитационных центров, известна во всем мире, и туда было не просто попасть. Я, еще госпитализированный в той же больнице, в отделении черепно-мозговой травмы с провалами в памяти и диплопией - все видел вдвое, бегал в пижаме через дорогу из общей интенсивной терапии в гериатрическую. Я был на самой низкой точке кривой своей жизни, до тех пор, по крайней мере, и искал связь между событиями, которые не имели никакой связи между собой. Заняло много лет, пока я постепенно понял, что нет абсолютно никакой внешней системы вознаграждения за добрые поступки и наказания за плохие. Вся эта система внутренняя, и если она выходит из-под контроля, она нас жестоко судит за малые провинности и может почти не вознаграждать за дела хорошие. Этот наш внутренний судья, использует случайные события или толкает нас создавать реальные ситуации, которые мы воспринимаем как наказания или награды.
А на самом деле, судьба наша мало отличается от судьбы муравья, на которого я только что наступил, даже не заметив этого, или того, другого муравья, который оказался в сантиметре от моего ботинка, и будет жить всю отпущенную ему жизнь, или..., будет раздавлен пешеходом, который идет за мной.
Если понимание мое было неполным, то жизнь принесла мне еще один наглядный пример, дабы не совал свой нос в сферы, которые простому смертному не понять:
Хоть я и психиатр по специальности, мне часто приходилось спасать людей, выводить их состояния клинической смерти. Я не говорю о случаях во время интернатуры, работы на скорой помощи или специализации в больнице, где это было моим долгом. Мне почему то ,,везло,, натыкаться на такие случаи на улице, в театре, в аэропорту, и несколько раз в самолетах. У меня несколько писем благодарности из разных авиокомпаний за оказание помощи, и спасение пассажиров, решивших дать дуба в самолетах. Последний такой случай был в 1997-ом году во время полета на съезд в США, на самолете TWA. Я совершил реанимацию над океаном одному пожилому пассажиру, убедил летчика, и его начальство по радио, что надо совершить срочную посадку, и удержал больного в живых, до момента как его вынесли из самолета в Рейкьявике.
Через недельки две после этого, у себя в кабинете, я пытался убедить нового суицидального депрессивного пациента, госпитализироваться, или, по крайней мере, начать срочное лекарственное лечение, но он не соглашался, а его молодая, красивая жена, набросилась на меня с обвинениями, что я хочу пристрастить его к лекарствам, чтобы он от меня зависел, и я мог тянуть из них деньги и т.д и т.п.! Больше всего я хотел выбросить их из своего кабинета, но он угрожал тут же выброситься с верхнего этажа своего нового пентхауза, и я видел своим долгом, несмотря на унижения, убедить их принять лечение. После двухчасовой борьбы с ними, мне это удалось, но через пятнадцать минут после того, как они покинули, наконец, мой кабинет, я получил инфаркт. Правда, мой опыт мне помог в том, что почувствовав незнакомую мне изжогу, я решил действовать так, как если бы на моем месте был мой пациент. Я позвонил в скорую помощь, сказал, что я врач, и знаю, что переношу инфаркт, хотя сам далеко не был в этом уверен. Они приехали через пять минут и это меня спасло. Я еще успел сообразить открыть дверь, на случай, если потеряю сознание. Сам себе реанимацию, наверное, даже такой ,,герой,, как я, не смог бы сделать.. .
Если я тебя запутал, Сережа, попыткой связать несвязуемое, то это не из злых побуждений, а только потому, что я сам во всем этом еще не разобрался. Если у тебя есть какие-то ценные советы и выводы, извлеченные из твоих пятидесяти трех лет опытов над своей жизнью, они будут восприняты с благодарностью.
