26.2.2003
N-4
В прошлом письме я рассказал, как моя мама перевела меня в начале пятого класса из 1-ой Ж.Д. школы, в 17-ую Ж.Д. только для того, чтобы на вступительных экзаменах на стоматологический факультет Кишиневского Мединститута, я сдавал французский язык, а не какой-то другой. Кстати, она преподавала и немецкий, а отец знал еще и итальянский. Но моя мама всегда знала все лучше всех, и переставляла нас, как шахматные фигуры, по своему капризу и усмотрению.
Все свое раннее детство, я помню, что она мечтала поменять квартиру. Она всегда мечтала о квартире со всеми удобствами. Главным планом было, поменяться с кем-то, доплатив ему. Для этого, мама многие годы, складывала копейку к копейке из своей зарплаты старшего преподавателя. Если мне не изменяет память, она зарабатывала 150 рублей. Еще рублей 20, мама зарабатывала на частных уроках, но этот заработок прекратился, когда отменили вступительные экзамены по иностранному языку. Папа зарабатывал 76 рублей, работая корректором на счетно-вычислительной станции. Я тогда не понимал, что мы очень бедные, ведь в Советском Союзе не было богатых и бедных. У меня никогда не было свитера, и я помню, как осенью, когда мы учились со второй смены, и вечером возвращались домой, мне было холодно и некомфортно. У меня почти никогда не было трех копеек на пирожок с мясом или картошкой, которые продавали на Ленина угол Армянской. Мама считала, что ребенка нельзя баловать, поэтому мне только иногда давали 5 или 10 копеек. Я помню, как я удивился, когда Саша Терехов показал мне монету в 50 копеек, и рассказал, что получает такую каждый день.
Когда я был в шестом классе, мечта мамы сбылась. Нашлась пара, которая разводилась. У них была двухкомнатная квартира в коммунальной трехкомнатной. У мамы была одинокая сестра, работавшая кассиром в аптеке на Армянской улице, напротив двора Изи Пеккера. Она жила в какой-то конурке, в другой коммунальной квартире, где над ней страшно издевались. Операция заключалась в том, что моя бабушка, которая меня воспитала, пела мне русские, цыганские и еврейские песни, и защищала меня от побоев родителей, перейдет жить к другой маминой сестре, а тетя, отдаст свою комнатку, и перейдет жить с нами, в двухкомнатной коммунальной квартире, зато, "со всеми удобствами". В результате этой гениальной сделки, я оказался в одной комнате со своей тетей, которая вечно ссорилась с моей мамой. Кухню и удобства разделяла с нами молдавская семья, состоявшая из трех человек. П. – веселый и сильный шофер, с мощными бицепсами. Он еще умел ходить на руках. Его жена М., и дочка Н. года на три младше меня. Как раз с ними, моя мама ладила. Я думаю, что только потому, что боялась их. Они жили в одной комнате. Мы – вроде бы в двух. Фактически, это была одна большая комната, разделенная на две стеклянной дверью с занавеской.
Не успели перетащить меня в новую школу, как меня уже перетаскивают в новое место жительства, в противоположном конце города. Если раньше мы жили на ул. Советской, в еврейском гетто, то новая квартира была на Костюженском шоссе, угол Докучаева, в районе ведомственных квартир МВД и КГБ. Это была, как другая страна. В соседнем доме жил И.Г. из нашего класса. Он был довольно замкнутым парнем, но поскольку мы каждый день ходили вместе через полгорода в школу и обратно, мы постепенно подружились. И. жил с родителями в трехкомнатной квартире, но мы тогда не понимали разницы. Отец И. был начальником Уголовного розыска, и у И. было дома штук 20 настоящих пистолетов разных видов, очевидно, конфискованных у преступников. Как-то И. очень понравился мой перочинный ножик, и он выменял его у меня на револьвер. Когда его папаша заметил недостаток, И. здорово влетело, и он заставил И. аннулировать сделку.
В новом районе, у детей была совсем другая жизнь. Было много пространства. Два ореховых дерева во дворе, на которые можно было лазить. Незастроенная долина, начиналась сразу за нашими домами. Совсем недалеко было, открытое для всех, футбольное поле школы милиции. Там проходила главная часть нашей жизни. В новом районе, все ребята, умели играть в футбол. Многие занимались спортом в настоящих секциях. С.Л. был кандидатом в олимпийскую сборную СССР. Он бегал 100м за 10.2 секунды и прыгал в длину на 7.85м. Вся сборная Молдавии по водному поло, жили в этих домах, которые составляли наш двор.
Я там оказался не только единственным евреем, но и единственным слабаком. Дело в том, что я только что оправился от желтухи, и мама решила, что мне два года нельзя заниматься спортом. Врачи рекомендовали только полгода. Я проигрывал в футбол 10:0 один на один даже тем, кто считался слабаками, например С.К., который играл на аккордеоне, и вообще, не любил двигаться.
Слабаком я быть не хотел. В своих фантазиях, я видел себя сильным и смелым. Когда я простуживался, и меня заставляли принимать горячие ванночки с горчицей, я представлял себя героем из Молодой гвардии, мужественно переносящим пытки. Я начал настойчиво требовать, чтобы мне разрешили заниматься спортом, и моей маме пришлось сдаться. К сожалению, я не знал, как и где это делают, и поэтому несколько раз попадался на удочку студентам физкультурного техникума, которые приходили к нам в школу, и предлагали детям заниматься гимнастикой или акробатикой, а на самом деле, им нужно было показать, что они кого-то тренируют. У них, обычно, не было помещения, и все их планы были на месяц, два. Помню, как один из них, в голодный 60-ый или 61-ый год, ставил всю секцию в очередь за хлебом и маслом, так как отпускали по одной буханке хлеба и пачке масла на руки. Потом он все забирал, и я помню, как у меня текли слюнки от голода. Это было вместо тренировки. Другая моя неудачная попытка стать спортсменом, была моя запись в секцию бокса, к известному тренеру Тараненко. Он меня на первой же тренировке, поставил в пару с одним кровожадным парнишкой, старше меня года на четыре, и уже 3-4 года занимавшегося боксом. Тот меня избивал так, как будто вся его судьба зависела от этого. Меня это не очень огорчило. Наоборот, я был горд тем, что и мне удалось раза два ударить его в лицо. Моя мама, увидав мои синяки, тут же запретила мне заниматься боксом.
Несколько ребят из нашего класса, занимались плаваньем в открытом бассейне политехнического института. По-моему, ты, Сережа был среди них. Несколько месяцев, я ходил куда-то далеко, в поликлинику института физкультуры, чтобы получить медицинскую справку. Обычно, приходил туда зря, кого-то ждал, и уходил ни с чем. Наконец, получил долгожданную справку, и пошел на первую тренировку. Плавок у меня не было, а трусы все время съезжали, при малейшей попытке проплыть хотя бы метр, и их надо было все время подтягивать. Тем не менее, я был счастлив, что наконец-то стану широкоплечим и сильным, как настоящие пловцы, которые плавали рядом. Дело было зимой. Вокруг бассейна лежал снег, и я не переставал удивляться, как это мне совсем не холодно. После тренировки, наскоро вытерся, натянул на себя одежду, и какое-то жалкое подобие потертой ушанки, и, счастливый, побежал домой. Дома, когда снял ушанку, мама почему-то решила, что у меня мокрые волосы.
Она начала кричать на меня, что я заболею менингитом, и с плаванием было покончено так же жестоко, как с боксом.
Все-таки, мне удалось ее уломать, и она вспомнила, что муж ее коллеги - тренер по гимнастике. Наконец-то, я попал в настоящую спортивную секцию. Это был настоящий большой и высокий спортивный зал, в бывшей церкви, кажется на улице 28-го июня. Хотя я начал заниматься сравнительно поздно, я быстро сравнялся с другими ребятами, окреп, научился лазить по канату, делать колесо, кувырки, прыгать через коня и козла, и всякие другие упражнения, которые наполняли меня гордостью и чувством удовлетворения, что я не хуже других детей. Во дворе я лазил на деревья, и представлял себя древним человеком, из племени, живущего на деревьях, и поэтому, обладающих неимоверной силой рук, чуть ли не как у горилл. В футбол я гонял целый день, и вскоре стал выигрывать у С.К. 10:0, а у непобедимого С.Л. – чемпиона республики по легкой атлетике, проигрывал с маленьким счетом, примерно 7:10, что считалось очень почетным. Научился стоять на воротах на стадионе школы милиции, и подражал всеобщему кумиру, лучшему вратарю мира – Льву Яшину, и вратарю дублирующего состава "Молдовы" – Владимиру Савицкому. Я даже нашел на стадионе, кем-то выброшенную, старую вратарскую кепку, и хотя она мне падала на глаза, так как была велика на меня, одевал ее, когда стоял на воротах.
Весь этот ренессанс продолжался не больше года. Я заболел тяжелой формой желтухи – болезнь Боткина, как ее тогда называли, и месяца три пролежал в инфекционной больнице. Я себя не чувствовал больным, и пытался в больнице делать шпагат, стойки на голове и т.д. , что было абсолютно запрещено. Единственное, от чего я сильно страдал в больнице, это от сильного зуда во всем теле, свойственного желтухе.
При выписке, нам сказали, что полгода надо соблюдать диету, и не заниматься спортом. Моя мама, свойственно своему характеру, заявила: "Полгода? – два года он не будет заниматься спортом, и есть только паровые котлетки. Я его вылечу! Он у меня будет таким здоровым… Ребенок должен знать, что можно, и чего нельзя (в основном, нельзя). Ребенка надо воспитывать!"
Итак, вместо спортивной гимнастики, мама меня отвела в Дом пионеров, на кружок рисования. Перед ее глазами, был пример сына некого д-ра Р., студента мединститута. Он был на много старше меня. Но мама мечтала меня с ним познакомить, так как он в институте рисовал плакаты к Октябрьским демонстрациям и на 1-ое Мая. Не важно, что у него дергалась голова, и он собирал марки, что меня вовсе не интересовало. Мама решила, что полезно собирать марки, и Р. Был приведен домой, и морочил мне голову разными альбомчиками с марками. Еще мама решила, что я должен быть, как некий М., сын другого известного еврейского врача в Кишиневе. Тот был гением по математике, и мама мне часто говорила: "Вот если бы ты был как М." М в последствие поступил на Мех Мат, закончил его, поступил в аспирантуру. На каком-то этапе, он заболел тяжелой психической болезнью, и я его лечил в больнице в Израиле.
Вернемся к кружку рисования в доме пионеров. Конечно, мне там снова пришлось перенести унизительную процедуру записи. Недостаточно моих звонких фамилии, имени и отчества, я должен был в слух объявить перед всей группой содержание моей 5-ой графы.
Я очень любил рисовать. Все мои тетради, обложки учебников, были изрисованы сценами футбола, бокса. В сложных батальных сценах, участвовали танки, десант, авиация, артиллерия, пехота. Вратари у меня на рисунках, брали пенальти из дальних верхних и нижних углов ворот. Нападающие обводили по шесть защитников, прежде, чем забить гол ножницами через голову. Боксеры наносили решающий удар так, что противник взвивался в воздух. Сюжеты не иссякали никогда, и невинная детская фантазия рисовала мир прямо из души. Меня назначили художником школьной стенгазеты. Я нарисовал карикатуру учителя пения с баяном, выгоняющим из класса девочку, которая ему мешала. Учитель получился таким смешным, что карикатуру не повесили, а учителя потешались, передавая ее исподтишка друг другу в учительской. В классе было еще несколько отличных художников. Мы любовались рисунками друг друга, и тут же отвечали своими собственными изысканиями. Ещё, я рисовал физиономии, и мои друзья, должны были отгадать, каким спортом занимается физиономия, или в каких родах войск служит. Они всегда отгадывали.
Почему я все это рассказываю, кроме того, что это вызывает у меня самые сладкие воспоминания детства? – потому, что в доме пионеров все было по-другому. Учительница, увидав мои рисунки, с пренебрежением бросила их в урну. Она не упускала возможности, унизить меня. Она заставляла меня рисовать акварелью чашки, вазы, яблоки, гипсовые кубики, которые меня абсолютно не интересовали. Конечно, рисуя такую скуку, я очень скоро потерял всякий интерес к рисованию. Учительница, еще больше надо мной издевалась. Мама пыталась ее задобрить взятками по 5-10 рублей, но ненависть учительницы была сильнее материальной заинтересованности. Вскоре я перестал рисовать совсем.
Вспоминая это, я осознаю, что что-то подобное произошло у меня с нашей учительницей литературы, отбившей у меня на много лет, желание читать книги. Об этом, я напишу позже.
Несмотря на диету и другие запреты, жизнь продолжалась. Чтобы выжить, единственным в районе евреем, надо было быть сильным и смелым. Сначала, тайком от мамаши, а потом и открыто, я снова начал гонять в футбол, поднимать гантели, лазить по деревьям, подтягиваться на турнике. Дрались часто. Били друг друга по морде, без всякой жалости. Кроме обычных драк из-за мяча, игрушек, и, уже не помню из-за чего еще, вдруг, произносилось слово – Жид. Мне довольно скоро стало ясно, что это самое страшное оскорбление, и снести его молча, это все равно, что дать себя уничтожить физически. При слове жид, я автоматически бил по морде, даже если меня окружала группа в три, четыре, шесть человек. Я научился бить сериями, сразу троих. Еще я понял, что надо ударить первым, тогда у тебя есть большое преимущество, и банда может разбежаться, либо начинают мешать друг другу, и ты их пока молотишь, так как всегда чья-то морда лезет на кулак. Иногда, им удавалось сбить меня с ног, и тогда, я беспощадно получал ногами. Уже тогда я понял, что боль физическая, не имеет никакого значения, по сравнению с болью душевной – болью, вызванной унижением. Я сделал для себя вывод, что лучше выйти из драки в крови и в синяках, но врезав своим обидчикам, несколько раз по зубам или в глаз, чем смолчать, получить поджопник, в сочетании с режущим душу – жид.
Переходным моментом моей дворовой жизни, стал эпизод с Б.А. Б. переехал в соседний дом позже меня. Он был красивым, сильным парнем. Он был настоящим блондином с голубыми глазами и уголовной физиономией. Его отец, тоже был здоровенным мужиком – старшиной внутренних войск. Думаю, что он служил в тюрьме. Б. ходил в военном ватнике, откинутом за плечи, и в отцовских сапогах. Он занимался САМБО и водным поло, и сразу стал королем. Его всегда окружало несколько дружков. Т. рыжий – легкоатлет. Еще его всегда сопровождал другой уголовник, позже сидевший в тюрьме, за избиение пожилого прохожего – известного академика А.. Б., для поддержания своего статуса короля, время от времени, любил надо мной куражиться перед другими подростками. То скрутит мне руку, то схватит за шкирку, то поставит подножку. Слово жид, не произносилось, но подразумевалось, и все дружно смеялись, когда я падал от подножки, или просил отпустить руку. Это страшно унижало, но драться с королем было немыслимо. Во-первых, он был намного сильнее меня, знал приемы САМБО, а во-вторых ,он был королем, и его все боялись. Тогда я еще не различал, но, очевидно, чувствовал, что боль унижения, сильнее боли физической. Где-то глубоко внутри я понимал, что ничего плохого ему не сделал, и что издевательства его абсолютно несправедливы. Советские фильмы, на которых мы выросли, учили бороться со злом и несправедливостью. Нас воспитывали героями, готовыми умереть за правое дело.
После нескольких таких унижений, я решил, что если он, хоть еще один раз, оскорбит меня таким образом, что бы ни случилось, я бью его по морде. Долго ждать не пришлось. В один слякотный осенний или зимний день, я возвращаюсь из города, может даже из того же Дома Пионеров. Одет я был в куцее на меня светлое пальтишко с белым шарфиком. Навстречу мне, Б. с глумливой улыбкой, в сапогах, и военном ватнике. Рядом с ним Т.- рыжий - легкоатлет и К. – хулиган и уголовник. Вокруг, полно ребят со двора. Б. загораживает мне дорогу, хватает меня за шарфик, начинает издеваться, пытается поставить подножку, и сбить меня в грязь. Б. не подозревал, что решение у меня уже принято, и сомнений никаких не осталось. Изо всех сил, я вклеил Б. кулаком в нос. Кровь хлынула струйкой из носа. Б. стоял, как парализованный. Я врезал ему еще пару раз, и сам испугался, и начал убегать. Б. пришел в себя, и побежал за мной. Вдруг я понял, что убегаю, а ведь убегают только трусы и фашисты. Я остановился. Б. меня догнал, но когда увидел, что я остановился сам, и жду его, опять остановился, как парализованный. Он уже был весь в крови. Я, с испугу, начал опять бить его по морде. Тут подошел двухметровый сержант милиции, наш сосед, почему-то с топором, и разнял нас. Вокруг уже было полно народу. Взрослые и дети, мужчины и женщины. Среди них, несколько офицеров МВД, в синих и военных шинелях, как раз возвращавшихся с работы.
Слухи и рассказы о том, как Марик побил Б., продолжались в нашем районе еще много лет. По крайней мере, все годы моей учебы в Мединституте, и до тех пор, как я женился, и переехал из нашей коммунальной квартиры в доме МВД. Недельки через две после этой драки, Б.,Т., и К., поймали меня во дворе, и в неравной битве, один против троих, на уже замерзшей грязи со льдом, когда я поскользнулся и упал, К. ногой рассек мне губу. Это уже не могло изменить положения. Среди дворовой шпаны, я стал неприкосновенной личностью. Сам Б., всегда первым с уважением протягивал мне руку. Прежнюю его глумливую улыбку, заменила улыбка униженная и пресмыкающаяся. Мне еще не раз приходилось защищать свою честь в драках во дворе, и затем уже в Институте. Об этом – в другой раз. Расскажу только, что мать одного из соседских мальчишек, которого я побил все за то же – ни с того, ни с сего, назвал меня жидом, кричала на меня: "Жид! Хулиган!" Перед взрослой женщиной я пытался оправдаться, что не я начал. Она продолжала кричать на меня: "Знаем мы вас. Я видела, как ты бил сразу трех пацанов!" Я помню, как я думал тогда, как женщина может быть так несправедлива. Ведь били, в основном, меня. Я только пытался отбиться. Действительно, это было под ее окнами. Она жила на первом этаже. Так она все видела, и не вышла, чтобы прекратить драку, а теперь перевирает все события.
Вообще, антисемитизм, как явление, не понятен мне до сих пор. Жила в нашем подъезде, очень симпатичная семья. Отец – майор. Служил с моим отцом еще во время или после войны. Жена – тихая, спокойная женщина. Дети – студенты, старше меня. С ними жили родители – старики, сибиряки. Дед – сапожник, и его жена, русская бабушка, так и не ассимилировавшиеся в Молдавии. Довольно редко, но регулярно, дед напивался, и, как полагается, колотил сапожной колодкой бабку. Что делала бабка? Она спускалась с третьего этажа на улицу под наши окна. Мы жили в коммуналке в полуподвале. Бабка начинала причитать: "Явреи, все явреи, все из-за явреев!" Самое интересное, что это было не лично против нас, так как кроме "здрасти" на лестнице, у нас с ними никаких отношений не было, и когда все кончалось, она продолжала здороваться с нами, как будто ничего и не было. Помню, как я стоял на улице в 10-15-ти метрах от нее, и наблюдал все это. На меня она не обращала внимание. Как ты думаешь Сережа, что из этого должен был понять 13-14-тилетний Марик? Марик не понимал, но накручивал себе на ус: "Дед побил бабку, а говорят, что евреи виноваты". Много непонятной ненависти и ограничений я встречал в своей юности. Еще один интересный момент. Я уже был студентом 5-го курса мединститута. На занятии по психиатрии, в республиканской психиатрической больнице, нас повели в палату хронических шизофреников. Там лежали абсолютно деградированные старухи. Они говорили все хором сами с собой. Ни одной связной фразы нельзя было понять, но каждое третье слово было – евреи, жиды. Тогда я подумал, как глубоко в душе находится антисемитизм. Когда все интеллектуальные функции уже пропали, ненависть к евреям не отмирает.
С годами я понял, что это история не новая. По работе, на съездах, я побывал почти во всех крупных городах Европы. Я провожу много времени в музеях. Люблю заходить в церкви. Церкви такие красивые, величественные. Душа в них просто отдыхает. Помню, были с маленьким Игалом в Мюнхене. Он понял, что я не пропускаю ни одной церкви, и спокойно говорит Розе: "Вон там еще одна церковь. Папа, наверное, захочет зайти, а потом уже покушаем". Статуи и лица святых на картинах вдохновляют, очищают душу. Находишься часов пять по городу, заходишь в церковь, думаешь. Иногда. Начинаешь что-то понимать. Постепенно. До меня дошло, что все 12 апостолов, оказывается – евреи. Потом до меня дошло, что Мария, мать Иисуса Христа – тоже еврейка. Отсюда уже было не далеко до полной ереси: Так ведь сам Иисус тогда тоже, того – Яврей! Так что же получается? Во всех церквях, в том числе в Италии, нарисовано, как римские солдаты прибивают Иисуса к кресту, и для верности, колют его копьем. Начинаешь чувствовать себя идиотом.
Только такому религиозно безграмотному, выросшему на научном коммунизме и истории партии (и то со шпаргалками) разгильдяю, могут прийти в голову такие мысли. Кого, думаешь, сегодня такие вещи интересуют. И все-таки, ловишь себя на мысли: "Римляне, то бишь итальянцы, казнили еврея на оккупированных территориях, потом выгнали всех евреев, и разогнали по всему миру, а я всю жизнь живу с ощущением вины, после того, что мне тот мальчик в купе, по дороге в Одессу, помнишь его?, сказал, что евреев называют жидами за то, что они убили русского бога. Начинаешь понимать бабку их подъезда, Б. из соседнего дома, Гитлера, учительницу рисования из дома пионеров, соседей, которые зверски убили всю семью моего папы – его родителей (моих бабушку и дедушку). Помнишь деда Израиля, про которого мне говорили, что его убили немцы, очевидно, чтобы облегчить мне жизнь, и не вызывать у меня неприязнь к местным. Жену моего отца, его трехлетнего сына, с одной стороны, вроде моего брата, а с другой, если бы его не убили, меня бы не было на свете. Еще соседи убили папину сестру, ее пятилетнюю дочь, которая, наверное, считается мне двоюродной сестрой, мужа папиной сестры – врача, который бесплатно лечил этих соседей. Тем не менее, я уверен, что все эти хорошие люди, запечатленные, или забытые историей, которые на протяжении веков били, убивали, или просто ненавидели евреев, были уверены, что выполняют правое дело – очищают мир от нечисти, воюют или поддерживают святые принципы добра и благодеяния.
Оказывается, очень просто фальсифицировать историю, и таким образом управлять сознанием миллионов. Оказывается, человеческое сознание – очень ненадежная функция. Примеров конечно много, но этот наиболее выразительный: убили еврея, назвали его Богом, отобрали у него религию и происхождение, назвали его своим Богом, и уже две тысячи лет обвиняют евреев в убийстве их Бога. И главное, что в это верят сотни миллионов людей. А если это помножить на все поколения за эти 2000 лет, то и вообще сосчитать невозможно.
Вот и сейчас, опять смутные времена настали. Пару дней назад, Иезуитский суд в Бельгии постановил, что поскольку 20 лет назад в Ливане, христиане вырезали мусульман, то конечно, виноваты евреи. Это не политика, Сережа. Я политикой не занимаюсь. Это рассуждения 14-ти летнего Марика, только 20-40 лет спустя, и лет 60, после того, как евреи "убрались" в свою Палестину.
Лет 8-9 назад, я первый раз путешествовал по Италии. Ты, наверное, там был. Я тебе не должен рассказывать, какая там красота, и какие итальянцы симпатичные люди. Там, в центре города, центральная церковь, одна из многих. Каждая шикарнее другой. Под крышей церкви, гигантскими золотыми буквами написано что-то типа Viva Israel, GloriaJerusalem ….
Я, конечно, сфотографировал, но из-за неполадки фотоаппарата, как раз эти фото не получились. Как раз напротив церкви, городское бюро информации для туристов. Я решил выяснить, что эта надпись обозначает. Все-таки не на каждой церкви написано Израиль и Иерусалим. Зашел в тур бюро, представился туристом из Израиля, и спрашиваю служащую, что там написано. Она выглянула в окно, и говорит, что не понимает, т.к. написано по-латински. Я не успокаиваюсь, предлагаю ей позвонить в церковь. Она звонит, и говорит, что главного священника нет – он дома на обеденном перерыве. Я понял, что у него обеденный перерыв с заутрени и до вечери, не унимаюсь, и с Израильским нахальством говорю ей: "Так позвони ему домой". Наконец, она дозвонилась. Она долго извинялась перед ним, что тут какой-то ТУРИСТО ИЗРАЭЛЕ интересуется их церковью. Он ей объяснил, что там написано что-то типа: "Слава народу Израиля и святой Марии, за то, что родила нам в Иерусалиме нашего бога". Перевод мой, по памяти, наверное, примерный.
У меня нет претензий к симпатичным итальянцам. Войны, казни, перемещения народов, происходили и происходят на протяжении всей истории человечества. Родители Розы, у которых детство и юность прошли в гетто на Украине, рассказывали, что у них в гетто, какое-то время были итальянцы. Они не убивали евреев, не издевались, встречались с еврейскими девушками, приходили в гости, приносили какую-то еду. Одна моя пациентка, рассказывала мне, что ей было лет восемь, когда итальянцы были в гетто в местечке на Украине, недалеко от гетто, где были родители Розы. Она, всегда голодная, приходила с подругами, смотреть и нюхать издалека, как итальянцы готовят еду на костре. Итальянцы их заметили, иногда угощали, называли ее Ла Белла Синьорина. Позже она заболела тифом. Итальянцы заметили, что она перестала приходить. Они расспросили других детей, узнали, где она живет, приехали к ней на мотоцикле с врачом. Они ее лечили, пока она не выздоровела.
Еще она мне рассказала, как итальянский солдат, влюбился в еврейскую девушку. В один день, колонну евреев погнали в лес, для ликвидации. Среди них, эту девушку, с ее матерью и двумя сестрами. Когда итальянец узнал об этом, он взял мотоцикл, и поехал догонять колонну. Когда он их догнал, ему сказали, что он может забрать только свою невесту. Девушка отказалась оставить семью. Ни один из этой колонны не остался в живых, а симпатичных итальянцев погнали дальше на восток, возможно под Сталинград. Румыны, немцы, украинцы, которые сторожили гетто потом, уже заботились о том, чтобы каждый день, вывозили оттуда подводы трупов. Розин отец, потерял за месяц 11 членов своей семьи. В том числе мать, отца и братьев. Его самого отправили куда-то в лагерь, откуда он вернуться живым не должен был. Там его спас один шофер – француз, который давал ему иногда кусок хлеба. Отцу Розы было 15 лет, когда началась война. Он успел выучить французский в румынской гимназии. Этот француз помог ему бежать, и Розин отец вернулся в гетто к любимой девочке, впоследствии, Розиной маме. Когда гетто освободили в 1944, он с другом Симхой добровольно призвались в армию. Они попали в Манчжурию, на войну с Японией. Розкин отец, единственный, из всей роты, вызвался тянуть связь на сопку, окруженную тысячами японцев. Взял в плен японца, который устроил им засаду у родника, где они брали воду. Служил там до 1949-го года.
Чего я завел эти библейские рассказы? Наверное, для того, чтобы объяснить себе и тебе, Сережа, как я себя чувствовал в те годы, когда мы сидели в одном классе, и по тому, как ты меня запомнил, я всегда улыбался. Почему улыбался? Ну, наверное, чтобы не плакать. Или потому, что детям всегда хорошо? Не думаю. Я свое детство не могу вспомнить, как счастливое. Ребенку надо чем-то гордится, а меня только унижали. Дома – за плохое поведение и отметки. На улице – за то, что слабак, еврей. В пионерском лагере мне объяснили, что евреи во время войны не воевали, а открывали третий фронт – то есть, консервы из Америки. Мне никто не объяснял, что это все не правда. Все как-то не совпадало с действительностью. Но что действительность, а что просто слепая ненависть, мне тоже никто не объяснял. Детям не полагалось знать правду. Могли еще проговориться, и поставить свою жизнь и жизнь родителей в опасность. Наверное, поэтому, в голове была такая путаница. На старой квартире, где я жил до 11-ти лет, жили одни евреи. Отцы всех моих сверстников воевали по-настоящему. Отец Н., тихий сапожник, был весь изранен. У него было простреляно легкое, желудок, и ему удалили пол кишечника. Он выглядел как скелет, потому что ничего не мог кушать, и рано умер. Отец М, нашего одноклассника, был лейтенантом в пехоте. Отец М.Ф., тоже пехотинец, освобождал Прагу или Варшаву, расписался на идиш на Рейхстаге. В последние годы, он стал писать свои воспоминания. Я немного почитал, а потом больше не мог, все время плакал. Попалась мне книжка одного старого кишинёвца, пенсионера, который сейчас, в эти годы 2000-2002, выпустил несколько книг, с архивными данными евреев из Бессарабии, служивших и погибших в рядах Советской Армии, в годы Великой Отечественной Войны. Я мог эти книги только полистать. Я просто не мог остановить рыдание вслух. Роза испугалась. Она никогда не видала меня плачущим. По работе, в Израиле, мне попадались уже несколько человек, отцы которых погибли на фронте. Мой отец, хотя и прослужил всю войну и до 1949-го года старшим лейтенантом, но не на фронте. Отца, ему в 1941-ом было 35 лет, и его брата Якова, на три года младше, мобилизовали в Кишинёве, в первые дни войны. Они единственные, кто уцелел из всей их большой и, как я потом уже узнал, богатой семьи. У папы и Яши, забрали документы. Формы и оружия не выдали, и в гражданской одежде погнали на восток. Их сопровождал грузовичок, с офицерами Красной Армии. Видно немцы их уже нагоняли, так как по дороге их бомбили, и над их головой произошел воздушный бой. Наш истребитель, вышел на перехват двух немецких самолетов, и был тут же сбит. Вот сейчас пишу, и опять плачу. Ночью, офицеры с грузовиком и документами всех призванных, сбежали, оставив их в поле. Отец с братом решили не расставаться, и стали сами добираться на восток. Где-то их арестовали колхозники, приняв за диверсантов. Тогда всюду говорили о диверсантах, а они были в западных костюмах, и без документов. Их закрыли в сарай, охраняли с ружьем, и наутро, очевидно, должны были расстрелять. Им как-то удалось бежать оттуда. Папа никогда не рассказывал как. Они сами добрались до Куйбышева. Там была советская власть. Их снова мобилизовали, и поскольку они оба были образованными, владели многими языками: немецким, французским, румынским, итальянским. Отец учился в Милане, на медицинском факультете. Дед его отозвал с учебы, так как он был старшим, и должен был вести семейный бизнес. Яша успел закончить инженерно-экономический в Бельгии и во Франции. Они всю войну прослужили переводчиками в лагерях военнопленных. Их освободили только в 1949-ом, когда освободили всех пленных. Яша слышал, как у начальника лагеря требовали послать Ройтманов на фронт, а тот кричал, что без Ройтманов он не может, и что он отдаст десять охранников за Ройтманов.
Среди пленных был один молдаванин, очевидно воевавший за немцев, или за румын. Отец и Яша спасли ему жизнь, как земляку, определив его на легкую работу. В шахтах, пленные гибли, как мухи. Он после войны торговал на базаре, а сын его, член партии, был председателем колхоза. Не знаю, знали ли тогда в лагере военопленных, отец и Яша, кто на самом деле убил их семью, и знали ли вообще, что никого не осталось в живых. Может быть, они еще надеялись. Со мной об этом никогда не говорили. Я об этом узнал на похоронах моего отца, от уцелевшего мужа папиной двоюродной сестры, которая тоже умерла в гетто. Ему, врачу, удалось выжить, и даже спасти маленького сына. После войны, ему удалось уехать в Израиль. Он мне рассказал, что соседи растерзали на куски папину сестру, ее мужа-врача, и дочку. Когда деду Израилю поведали об этом, он в одеяле тащил их останки, через весь город на еврейское кладбище. Через несколько дней, его и бабушку тоже убили. Отца этого врача, д-ра Штейнберга, погромщики ударили дубиной по голове, и он лежал парализованный на улице, возле своего дома. Доктор Штейнберг, бывший капитан румынской армии, умолял румынского капитана, позволить взять отца умирать дома, но тот не позволил. Когда в 1944-ом году назревала Ясско-Кишиневская операция, Яша уговорил начальство перевести его туда. Наверное, он надеялся найти кого-то в живых. Ну вот, опять разревелся… Я думаю, что когда освободили Кишинёв, он первый узнал страшную правду. Они с папой были очень близки духовно, регулярно переписывались. Они умерли в одну и ту же неделю. Папа в Израиле, Яша в Москве. Письма друг другу пришли уже после их смерти.
Мой отец очень мало со мной разговаривал. Я это чувствовал, еще до того, как узнал, что у него был другой сын, и если бы его не убили, то меня бы не было на свете. Как-то он со мной гулял по городу. Когда мы проходили по ул. Фрунзе угол Армянской, папа остановился. Я еще был маленьким. Помню, что он держал меня за руку. Он показал мне на парадные двери напротив и сказал: "Вот из этих дверей я вышел в 1941-ом году. Тогда и кончилась моя жизнь…", и заплакал. Я не понял, почему он плачет, ведь плачут только дети. Сейчас я понимаю, что перед его глазами, всегда были его жена, сын, родители, сестра с мужем и дочкой.
Мама тоже никогда ничего не рассказывала. Как-то я подслушал, как она рассказывала своей подруге, что у нее был не то муж, не то жених. Семья мамы успела эвакуироваться. По дороге они встретили отряд новобранцев, который с одним старым ружьем на троих, шли останавливать немцев. Больше она его не видела. Я даже не знаю его имени. О нем тоже, никогда не говорилось. Не помню маму в хорошем настроении. Можно сказать, что она тоже ощущала свою жизнь жалкой карикатурой, на то, что она надеялась в свои молодые годы. Она очень гордилась своим высшим образованием, и иногда напоминала папе, что у него его нет.
Один, все-таки забавный случай из папиной службы, который он мне пару раз рассказывал. В конце войны привезли 5000 пленных японцев. Начальник посадил отца в "козлик": "Едем сортировать японцев!" Отец испугался: "Товарищ полковник, но я не знаю японского!" Тот выругался пятиэтажным матом. Отец испугался и замолк. Когда приехали, он спросил японцев, кто знает немецкий, потом французский, потом итальянский. Нашлось несколько японских офицеров, которые и сделали всю работу.
После войны, отец всегда жил в страхе (об этом, он мне рассказал уже в Израиле), что его арестуют и сошлют за его буржуазное прошлое. Они были очень богатой семьей, владели многими домами, дворами, складами. Занимались розничной торговлей вина, сельхоз продукции. Когда пришла советская власть в 1940-ом году, многих владельцев лавок и магазинов, которые снимали у них помещения, и с трудом сводили концы с концами, с трудом платили ренту, сослали в Сибирь, как капиталистов, а до самих "капиталистов" не успели добраться, так как началась война. Яша, работавший в управлении крупного завода в Москве, говорил ему, что дела ведутся на всех, и если будет приказ, все уже готово на каждого. Отец, знавший, что такое ГУЛАГ, по службе с 1941-го по 1949-ый, очевидно, очень боялся оказаться по ту сторону колючей проволоки, и потому избегал работ, где делают левые деньги. Даже работая в книжном магазине, он боялся, или не хотел, или не мог себе позволить, покупать хорошие книги, чего я не могу ему простить до сих пор. Правда, хранить книги было негде. Был маленький стенной книжный шкаф, где были мамины французские книги. Русских книг, в доме почти не бывало.
Выросши в таких условиях, когда и твое происхождение, и твоя национальность, и твои родители, и ты сам, являются постыдными, не достойными уважения, сделали меня застенчивым, не уверенным в себе ребенком. Конечно, все это повлияло на мое развитие, и я чувствовал себя всю свою юность, неадекватным, нелюбимым, ненужным.
При такой раскладке, можешь себе представить, Сережа, когда после наших выпускных экзаменов в школе, постепенно, начала просачиваться информация, что не только арабы не убили всех евреев, но евреи разбили все арабские армии, захватили территории в 4 раза больше самого Израиля, и т.д.
Вдруг, это уже было не так позорно быть евреем, хотя официальная линия была явно противо израильской и антисемитской, внутри я чувствовал тайную гордость за свой народ.
Когда на первом курсе, сразу после колхоза, мы собрались на Октябрьскую демонстрацию, мне парторг курса, бывшая мамина студентка, та перед которой мама унижалась, умоляя ее, принять в институт ее единственного сына, тут же пыталась вручить мне громадный плакат с надписью: "Позор израильским агрессорам!" Я отказался, под предлогом, что он очень тяжелый, и его всучили еврейской девочке – Л. Г. Л. была дочкой врачей – девочка слабая, болезненная, рахитического сложения. Мне же, в конце концов, дали портрет Энгельса. Я согласился его нести – все-таки Энгельс был, как я полагал, интеллигентным человеком. У меня сохранились фотографии с Энгельсом, а рядом Л. с антиизраильским плакатом. Пока дошли до площади, Энгельс почему-то повернулся лицом назад. Клянусь – не специально, но мне никто не поверил, и меня за это чуть не выгнали из института, и маме снова пришлось плакать перед парторгом, а я, с самого начала, попал в списки неблагонадежных.
Перед вторым курсом, нас опять послали в колхоз. На этот раз, в Гидегичь, недалеко от города. Сначала, с нами был приличный преподаватель, спортсмен-борец. Он нам сразу сказал, что кто выполнит норму, соберет 12 ящиков – свободен. Я набрасывался на работу, и к 12-ти часам, первым, добросовестно выполнял норму, показывал ему собранные ящики, и он меня отпускал. Я тут же на автобус и в Кишинев, к своей подружке, студентке третьего курса. Через пару недель, его заменили. Когда я подбежал к новому, и показал, что выполнил норму, его лицо изменилось. Я узнал, знакомый мне, антисемитский оскал. С презрением, он мне сказал, что вы (подразумевалось евреи), ищут, как обмануть, и послал меня работать как все – до 5-ти. С того дня, я начал работать как все, то есть тащить один и тот же ящик с одного конца ряда в другой, бросать виноград в спину тех, кто отвернулся, делать вид, что работаю. Сегодня я понимаю, что получил замечательный урок социалистической экономики!
Разместили нас в большом вестибюле дома культуры. Раскладушки стояли одна возле другой, длинными рядами.
Как-то вечером, я возвращаюсь из сельского клуба, после кино. Подхожу к своей раскладушке в конце ряда. Подушки нет. Смотрю вокруг. В другом конце вестибюля, несколько уже поддавших студента, играют моей подушкой в футбол. Я подошел к ним, вырвал подушку у одного из них из рук, и не произнеся ни слова, повернулся, и пошел к своей раскладушке. Они пошли за мной. Двое из них были боксеры из секции бокса института. Сразу началось: "Жидан" и другие угрозы и оскорбления. Все это на виду у всего курса. По крайней мере, 50 ребят были в этом вестибюле. Я знал, что за драку сразу исключают из института. Молдаван, через год принимают обратно, а еврея – уже нет. Мне было лет 17-18. Я еще не был достаточно развитой личностью, способно, когда надо, снести оскорбление. Для меня, не отомщенное оскорбление по национальности, было смерти подобно. Думаю, что сегодня, когда у меня есть своя страна, к которой я принадлежу, какой бы она ни была, я бы почти не обиделся, мой сын, или другой израильтянин, родившийся в этой стране, даже не поняли бы, что их оскорбляют. Даже только для этого, я готов жить и умереть за эту страну.
У меня же тогда, просто не было выхода. Драка для меня была неизбежна. Эти три хулигана, наверное, думали по-другому. Они себе представляли, что поглумятся над евреем, и довольные, пойдут спать. Они не могли себе представить, что имеют дело с парнем, который прошел десятки таких ситуаций, и как в душе, так и в жизни, готов умереть за свою честь.
Пока они за мной шли между двумя рядами коек, я затылком знал, кто с какой стороны, кто получит первый удар, кто второй, кто третий. Я уже знал, кого взять правой, кого – левой, а кто получит ногой. Дальше уже можно будет импровизировать. Не доходя до своей койки, я с разворота врезал вожаку, затем второму боксеру. Третий, пытаясь им помочь, только мешал им в узком проходе. А я танцевал между ними, наслаждаясь победой духа над жлобской силой. На следующий день, всех троих отпустили домой, залечивать синяки. У вожака, был поломан нос, и поднялась температура. Мне, как ни странно, ничего не сказали и не сделали. Так меня зауважали на стоматологическом факультете.
Еще одна серьезная битва за собственное достоинство, у меня произошла уже на пятом курсе. Я уже учился на лечебном факультете. На пятом курсе, очевидно, потому, что сионистское сознание начало набирать силу среди еврейской молодежи, на курсе создали еврейскую группу, чтобы легче было за нами следить. В группе было 9 евреев, вернее 8 евреек и я. Кроме того, там была комсорг, молдаванка М., которая официально за нами следила. Отношения с ней были вполне приличные, т.к. она была толковой красивой бабой, никогда нас не оскорбляла, а мы ничего недозволенного не делали. Только на именинах, вечеринках и свадьбах обсуждали, ехать или не ехать в Израиль.
В тот год, в Молдавии и на Украине была эпидемия, или опасность эпидемии холеры. Весь мединститут отправили по селам, раздавать крестьянам антибиотики. Меня, и еще человек пятьдесят мальчиков и девочек, направили в приднестровское село Незавертайловка. Нашей ролью было, дважды в день, ходить по закрепленной за каждым улицы, раздавать и следить, чтобы местные жители принимали антибиотики. Крестьяне нас очень уважали. Для них мы были докторами, и они нам не давали выйти со двора, не выпив стакана вина. К концу улицы, силы сопротивления нас уже оставляли, и за первым стаканом, следовали второй и третий. Кроме того, мы хвастались друг перед другом, какие щедрые люди живут на нашем участке, и после первого обхода утром, водили друзей вечерком по второму кругу, чтобы доказать, на чьей улице крестьяне щедрее. На обратном пути, мы уже поддерживали друг друга, раскрывая для себя законы земного притяжения, на своем теле, доказывая правоту Галилео Галилея, о том, что земля вертится. Я даже открыл для себя теорию относительности, доказав, что в пьяном виде, могу дотащить на себе, весившего 115 кг, самбиста тяжелого веса М.С., чего никак не мог бы сделать в трезвом состоянии.
Жили мы в новой школе, напротив сельского клуба. Мальчики в одном большем зале, девочки – в другом. Было очень весело. Вдали от родителей, освобожденные от учебы, под воздействием молодого вина, мы чувствовали себя свободными от всех запретов. Были уже романы между мальчиками и девочками, обычно короткие – на день, на два. Никто не обижался и не ревновал. Ну, может быть, на пять минут. Я пользовался успехом у девочек, хотя не особенно отдавал себе в этом отчета. У меня были подружки с нашего курса, кроме того, я подцепил двух сельских красавиц, девушек сногсшибательных форм и красоты, которые приходили ко мне в гости, вызывая косые взгляды студенток. Комната с запасными матрасами, служила замечательным местом уединения, и других форм развлечения. Кроме того, в соседнем селе, у меня была подружка М. – очень развитая умственно и физически девушка, студентка первого курса. Казалось бы – что еще надо для полного счастья? Оказывается – надо! Смесь молодой крови с молодым вином, тянули на все новые и новые приключения. Чтобы доказать себе и другим свой успех, я катался в нетрезвом состоянии по вестибюлю на, неизвестно откуда, появившемуся там велосипеде. За это, уже готовы были собрать комсомольское собрание, чтобы осудить мое поведение, и конечно, исключить из института. Очевидно поэтому, в тот день, я был абсолютно трезвым. Вечером, вернулись из дома две еврейские девочки из моей группы. Они мне рассказали, что сегодня, еврейский Новый Год. Я не на шутку удивился, так как мне трудно было понять, как в середине месяца, в середине недели, осенью, может быть вдруг Новый Год. Дома, очевидно, для моей безопасности, от меня скрывали все еврейское. Девочки были серьезными, и не было оснований не доверять им. Я предложил, раз Новый Год, хоть и еврейский, надо его отметить, и побежал в сельмаг за водкой. Было уже темно. Сельмаг и столовая были уже закрыты, и я вернулся без водки.
За время моего отсутствия, в школе, где мы жили, произошли интересные события. М., с двумя своими красивыми подружками, пришли ко мне в гости из соседнего села. По дороге, за ними увязались три местных хулигана, и нахально зашли в зал, где жили мальчики, а фактически, вечером собирались все. Когда я вернулся с неудачных поисков водки, моим глазам предстала такая картина: М. со своими подружками стоят в уголке. Двое местных бьют по морде Б.К., еврейского мальчика с другого факультета. Еще один, расхаживает по залу, и угрожает всем, что если они вмешаются, они сейчас же приведут триста человек из клуба, и те всех перережут. В доказательство, он поднял рубаху, и всем показывал шрам на весь живот, как он объяснял, от ножевого ранения. Человек двадцать, ребят студентов, стояли в стороне, робко наблюдая за тем, как избивают Б. Среди студентов, было много сильных ребят. Одним из них был 115-ти килограммовый М.С. со значком кандидата в мастера по САМБО. Увидав такую картину, я начал открыто призывать ребят вмешаться, и прекратить избиение Б., но все застенчиво отворачивались, объясняя мне, что сейчас сюда придут 300 человек из клуба, и всех перережут. Увидав мою еврейскую физиономию, двое хулиганов тут же переключились на меня. Они начали мне угрожать, конечно, обзывать жидом, и описывать мне, что сейчас со мной сделают. Я понимал, что если ударю первым, то комсомольское собрание мне не пережить. Ко всем обвинениям ко мне, прибавится еще зачина драки. Один из них, настойчиво требовал, чтобы я вышел с ним из здания школы, то есть, к дверям клуба, чтобы "честно" разобраться один на один, как будто в гигантском зале, в котором мы находились, не хватало места. Я понимал, насколько опасно оказаться возле клуба, в темноте, против кучи пьяных дикарей, да еще, когда узнают, что я еврей. Со всех сторон, на меня смотрели ребята и девочки, и для меня просто не существовало варианта оказаться трусом. Я согласился. Мы направлялись к выходу. Третий хулиган, наконец, оставил Б. и присоединился к тем двум, которые шли со мной драться "один на один". Они шли немного сзади меня, как бы ведя меня на казнь. Студенты, ребята и девочки, стояли по сторонам, боясь произнести ни слова, дабы не навлечь на себя гнева "народа" . Несмотря на то, что я шел впереди, я внимательно наблюдал через плечо, за тем, что происходит за моей спиной. Зная повадки хулиганов, я как бы заранее предчувствовал развитие событий, и был в "высшей степени готовности". Я не ошибся. У одного из них сдали нервы, и еще в зале, он с размаху хотел сзади-сбоку врезать мне по морде. Я проследил все длинное движение его руки, и когда он уже был в сантиметрах от моего лица, пригнулся. Он промахнулся, и всем своим весом напоролся на мощный удар левой – в челюсть. Он повалился, как сноп, и не просто на жопу, а на спину, задрав высоко ноги. Совсем, как на моих детских рисунках, до того, как меня заставили в Доме пионеров, рисовать кубики и чашечки. Я выбежал в коридор, схватил бочок с водой, и запустил в них.
Один, или двое, вытащили ножи. Я забежал в пустую комнату девочек. Все девочки были в зале ребят, где и происходили все события. Я закрыл двери на задвижку. Помню. Как рассчитал, что поскольку двери новые, то у них займет пару минут, пока им удастся их взломать. В комнате девочек, оказалось полно пустых бутылок (хватило бы на несколько комсомольских собраний). Я быстро разложил по две бутылки на каждую кровать, с тем, чтобы отступая от кровати к кровати, бросать в них по две бутылки. Без боя, я погибать не собирался. Хулиганы поломились в дверь, но скорее для вида, и не очень усердно. Покрутились еще немного, поугрожали, и ушли, пообещав привести 300 человек. В эту ночь, все долго не спали, ожидая нашествия, которое так и не произошло.
На следующий день, стукачи рассказали все ответственному для нас преподавателю, но тот оказался порядочным человеком. Поняв, что произошло, вместо комсомольского собрания, он меня отправил на три дня домой, а когда я вернулся, предупредил не ходить одному, и держать в кармане железный ломик, но бить не по голове, а по возможности, по рукам. Недельки две прошли в напряжении. Местные издалека смотрели на меня, что-то обсуждали, но не приближались. Среди студентов, я прослыл героем. В один вечер, группа местных, включая тех троих, пришли в школу мириться. Они принесли с собой два ведра. Одно с вином, второе с помидорами, луком, огурцами, брынзой. Я, заранее предвидя, чем закончатся мирные переговоры с ведром вина, ушел спать, как говорится, от греха подальше. Наши студенты, обрадовавшись дармовой выпивке и закуске, с удовольствием согласились мириться. Напившись, они начали толкать друг друга, угрожать, и обзывать друг друга жидами, хотя ни одного еврея там в тот момент не было.
В том же году, на пятом курсе, я познакомился с Розой. Она не была похожа на всех тех девушек, с которыми я встречался до нее. С годами, я понял, что до Розки, меня тянуло к девочкам, чем-то по характеру и, может быть, по величине груди, напоминавших мою маму. Розка, по характеру, и по величине груди, не была моим типом. Она была очень красивой – блондинка, с естественно вьющимися крупными локонами, стройная, с большими голубыми глазами. В отличие от других девочек, она не играла моими чувствами, не делала безразличный вид, не набивала себе цену. Сначала, меня к ней не очень влекло. Я привык к кокеткам, холодным, расчетливым, хитроватым девушкам. Розка не скрывала своих чувств, и не играла моими. Она была спокойной, уверенной в себе, чувствительной, и очень умной. Её любили и уважали все, кто с ней сталкивался в жизни. Без сомнения, встреча с Розкой, была счастливым поворотом в моей жизни. За все годы, мы ни разу не унизили друг друга, и с каждым годом, нас все больше влечет друг к другу. В скобках замечу, что женщины с большой грудью, не перестали привлекать моего внимания.
Когда мы уже встречались серьезно, Розкин отец объявил, что они собираются уезжать в Израиль, и я должен решить, подходит ли мне этот вариант. Мои родители сами, и не думали об этом, а я, зная их страхи и инертность, мог об этом только мечтать. Познакомившись с Розкой, мои родители тут же в нее влюбились, что не удивительно, так как Розку любят все, и молча приняли драматический поворот своей судьбы. В их возрасте, это была не малая жертва.
Меня, мысль о возможности жить в своей, да еще и в такой гордой стране, буквально окрылила.
Страна, оказалась, может и гордой, но, что-то, очень маленькой.
Мы живем в самом центре страны. С крыши нашего семиэтажного дома, видно море с одной стороны, и далеко за бывшую границу. Всего от моря до бывшей границы, километров 15. Это, примерно, как если бы ты, Сережа, видел бы Калининград и Владивосток, одновременно. Я как-то устроил себе легкую прогулку, и прошел от старой границы до моря часа за три.
Правда с Севера до Юга, есть узкая полоска. Километров в 500. Процентов 20 от оставшегося, принадлежит израильским арабам, которые нас любят, как Хусама Бин Ладен, а мы, делаем вид, что так и надо. Их никто не притесняет. Они пользуются всеми правами: учатся в университетах, гуляют по еврейским городам, лечатся и работают в больницам. При этом, они освобождены от военной службы, и почти не платят налогов, так как ненавидят еврейское государство. Ни в каком другом государстве, они жить не хотят. Государство с ними не связывается, а они все больше наглеют. Еврей, зашедший в арабский район или в село, может оттуда живым не выйти. Мало того – государство наше виртуальное. Его границы еще не определены, и все прогрессивное человечество, готово нас отдать на съедение кому угодно, Хизбалле, Хамасу, Садаму Хусейну, так же, как наши студенты отдали на растерзание Б.К. в Незавертайловке, и готовы были отдать меня.
Несмотря на все это, Сережа, я ни на минуту не забываю, что живу в своей стране. Для тебя это может звучать патетически, ведь тебе никогда не приходилось стеснятся своей фамилии, имени и национальности. Для поколения родившихся в Израиле, вообще нет такого понятия, как чувство униженности на национальной почве.
Я думаю, окажись мой сын на моем месте, он бы и не чувствовал, что его оскорбляют. У него, у его друзей. Уже нет того больного места, прикосновение к которому, вызывает эту жгучую боль поколений изгнанников. Уже только для этого, стоит воевать за хоть и маленькую, но свою страну.
Весь этот рассказ можно озаглавить: "Как я стал сионистом".
