Мне было лет 8-9. Мы жили в типичном кишиневском еврейском дворе, в темной, однокомнатной квартире, с маленькой кухонькой и малюсеньким палисадником, где с трудом помещались помойное ведро, деревянный ящик с моими незамысловатыми игрушками, и стул, на котором бабушка, которая жила с нами, читала толстые романы.
Другие дети жили в таких же условиях, и я не понимал, в какой нищете мы живем.
Ящик с игрушками имел для меня огромную ценность. Других игрушек у меня не было. Я его закрывал на маленький замочек. В ящике были пуговицы, которые я выиграл в незамысловатой игре в пуговицы. Надо было щелчком загнать пуговицу в вырытую в земле ямку. Были там самодельные, условно называемые пистолеты и автоматы, папин кожаный офицерский ремень, который иногда применяли для моего воспитания, но больше устрашения, и папина трофейная полевая сумка. Были еще разные железячки, которые было приятно перебирать и сортировать, и которые могли быть чем угодно – танками, самолетами, крейсерами. Самой главной ценностью были для меня поломанные алюминиевые спортивные гранаты, которые кто-то отдал папе для меня. Лишне объяснять, что для меня это были настоящие боевые гранаты, с которыми я "ходил в бой", иногда, как партизан, иногда, как пехотинец, атакуя вымышленных фашистов. Большинство моих друзей были родившиеся после войны единственные дети, как я потом понял, вместо пропавших в оккупации семей. У всех были такого же типа игрушки, на зависть всем остальным. Как-то под вечер, пришли ко мне двое моих друзей, и сказали, что мальчик со двора напротив, на три года старше меня, хочет показать мне погоны полковника своего отца, и его настоящий пистолет. Конечно, я обрадовался, и побежал во двор напротив. Тот мне долго морочил голову, выдумывал разные рассказы, но ничего, в конце концов, не показал. Разочарованный, я вернулся домой. Наутро, я обнаружил, что мой ящик взломали, замок сорвали, и украли много из моих игрушек. Вокруг ящика валялись сожжённые спички и были капли воска от свечки. Я сразу понял, зачем меня отослали во двор напротив. Трудно описать, какую душевную боль я испытал. Тогда я еще не знал, что то, что произошло, называется изменой. Я проплакал дня три. Наверное, забыл ту историю, и никому о ней не рассказывал, но чувство измены четко запечатлелось в моей душе. Даже когда много лет спустя, в начале 90-ых, один из этих "мальчиков" репатриировался в Израиль, и приехал издалека меня навестить, мне было неприятно с ним общаться. Старая душевная рана, давала себя знать.
Почему вспомнил сейчас – не знаю. Наверное, что-то мне
напомнило ту детскую измену.
